foxy_g_i_r_l (foxy_g_i_r_l) wrote,
foxy_g_i_r_l
foxy_g_i_r_l

5779 4 часть.

Продолжаю описывать этот тяжелый год.

Итак хоть кровотечение и прекратилось, но мама все равно не поправлялась. Она перестала говорить, очень тяжело глотала и самое главное, появилась и прогрессировала странная аритмия, когда удары сердца вдруг подскакивали до 150-160 в минуту и также резко снижались до нормальных значений.

Я взяла больничный по уходу за близким родственником. Разрешено брать 6 дней в год. Когда они кончились, то я попросила начальницу продлить больничный, это возможно по закону, если есть накопленные дни.

Мне отказали.

Тогда я пошла к семейному врачу и просто взяла больничный для себя. И пошли они все к черту! Одно жалко, вместо того, чтобы быть с мамой как можно больше последние ее дни жизни, мне надо было сидеть в очереди в поликлинике.

Да, с Барселоной мне тоже отказали, вернее запретить Марку туда лететь они не могли, но запретили мне. В любом случае мы никуда бы не смогли улететь, это была призрачная надежда, что положение выправляется, но сам факт!

- Ты не летишь, - сказала мне начальница после того, как я сообщила ей, что мы купили билет Марку. Ес-но она проконсультировалась с «раввином», так как слишком долго молчала перед этим. Несколько часов. Я уж думала, что молчание знак согласия. Ха-ха.

Твари. Свою отдельную комнату в гостинице я отдала коллеге.

Не буду описывать последние дни, они слились в один бесконечный день около маминой кровати.

Ровно через месяц, после того, как я забрала ее из дома престарелых, ночью с 15-го на 16-е февраля, это была ночь шабата, мне позвонили из больницы и сказали что положение критическое.

Мы примчались, мама тяжело дышала, была без сознания. Глаза закрыты. Я взяла ее за руку, стала гладить по голове, успокаивающе говорить, что я рядом, что все хорошо, что скоро она встретит своих маму и папу, а там и я подгребу... и она успокоилась и очень быстро показатели на мониторе стали снижаться, пульс, дыхание. Реже, реже.. и примерно через час, остались одни ровные линии.

Я очень рада (если можно здесь употребить это слово), что мама ушла на моих руках, а не одна встретила смерть.

Она была спокойна и ее душа смотрела на нас сверху. Мне хочется в это верить.

В больнице было тихо. Ночь хорошее время для смерти. Очень хорошее.

Я вызвала Марка, мне дали бумаги, я ходила с ними туда-сюда, с третьего этажа маминого отделения на первый, в приемный покой и ревела в голос, когда шла одна по гулкому коридору, отсвечивающему квадратами стеклянных блоков.

Так как мама умерла в шабат, то похороны могли быть только в воскресенье.
В больнице мне дали бумагу для похоронного бюро и на исходе шабата мы приехали в их офис.
Нас принял молодой и очень толстый раввин (я всех ортодоксов, одетых в черное называю раввинами), он сказал, что по закону каждый гражданин имеет право на бесплатные похороны в своем городе, а для неевреев - на ближайшем к нему альтернативном кладбище. Но мы по Галахе евреи, спасибо бабушке Соне.

Так как места в Израиле мало, то хоронят в таких колумбариях, стенах. Только не сжигают тела, а просто кладут туда в саване, как в капсульный отель.
Маме выделили такое место на городском кладбище нашего города. Я попросила второй этаж. Это не обещали, но сказали, что учтут. Учли.
Так как мы ждали Мишу из-за границы, то попросили назначить время похорон на после обеда.
Это было 17 февраля в 15-15 часов.
Пришли мои друзья, соседи и под самый конец, когда мы уже выходили с кладбища, приехали коллеги с работы. Не хотела их видеть, но что поделать. Хорошо, что самые противные не приезжали к нам домой.

После похорон полагается сидеть шиву, семь дней траура, когда дом открыт и приходят люди выразить соболезнования.
В первые дни со мной были дети, но потом Миша уехал, Лена вернулась на работу и я утром и днем была совершенно одна.
Вечером приходили коллеги, друзья, соседи.
Было как-то спокойно и странно на душе. Странно, что не надо никуда ехать, не надо готовить творожок или бульон для мамы, не надо идти на работу.
В эти дни я окончательно поняла, что не смогу туда вернуться. Просто физически не смогу. Это не было спонтанным решением, хотя так выглядело, но это было абсолютно твердое чувство, что я не смогу опять приезжать в город, где мучали мою маму, проезжать мимо того дома, видеть дуру-начальницу,выполнять ее указания, которые она выкрикивает свои резким до боли в ушах голосов. Не смогу больше работать с молоденькими религиозными неучами-дизайнершами, от которых несет здоровым конским потом и переводить их бредовые комментарии на английский. Просто не-смо-гу!
И когда в последний день траура, почти в обед, к нам наконец заявился раввин в мокрых шортах и лапсердаке (я с моря, ничуть не смущаясь сказал он), я, прервав его как всегда полную самолюбования речь, скащала: - Коби, я не вернусь.
- Нет, не говори это, на шиве нельзя, мы поговорим об этом после! Ты скажешь все, что у тебя на сердце!
Ха! Первым делом, как только он пришел в воскресенье на работу, он объявил, что «Вера уходит». Начальница обрадовалась - «Хорошо, что это она сама решила». Дура. После меня уволилась моя дизайнерша и светская коллега, которой я подарила свою комнату в Барселоне. Работать стало некому. Но меня это волнует меньше всего.

Итак, примерно с моего 56-го дня рождения я вновь стала свободной и наслаждалась этим. Занялась ремонтом маминой комнаты, начала писать книгу, ходила на море. Купила билеты на нас с Марком в Германию, к друзьям и мне одной в Латвию...
Но об этом в следующей части.
Продолжение следует.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments